March 26th, 2009

сова

(no subject)

Сообщил одной своей ученицы, что после статьи Чаймерика, её срочно прочитал Хазин. Вопрос прост - кто такой Хазин? Крылов - кто такой Крылов? И т.д. Более того, если нанять компьютерщика, можно получить нечто тупое, долбоебское в отчетах, можно даже спеть лебединую песню и вывесить на странице - меньше 500 баксов не приближаться. Ух, а где же скромное "я" пользователя? Надо создать правильную картину мира - и так, Земля держится на трех китах-провайдерах, плавающих в пучине Интернета.
сова

(no subject)

http://koleow.livejournal.com/6034.html
Далеко не первый пост у женщин. Им картинка очень понравилась. Что ж, присмотримся. Усы накладные. А теперь на руки. Руки-то не стариковские, а мужчины до 40, и тренированы. Причем, на фоне худого тела тренировка требуется с хорошими утяжелениями. На фоне старушек смотрится неплохо. Что? Размечтались лет в 70 найти мужичка лет на 35 младше, да ещё тренированного на уровне каскадера? Великая вещь - подсознание. Ждет современных женщин потом, когда им будет от 40 до 60, большое разочарование. Мужики вокруг продолжат в петлю лезть, а бабы каскадеров искать.
сова

(no subject)

http://sandrina.livejournal.com/392636.html
Забавный пост, дескать, две живые темы об интеллигенции и об евреях. На самом деле эти темы давно исчезли из сознания большинства народа, включая слесарей и инженеров. Интеллигенты борятся между собой за кусок хлеба. В принципе можно быть умным, дураком, культурным или воспитанным - не имеет значения. Конкурент будет относиться к тебе как к конкуренту, но не как к представителю общности. Хотя чувство общности возможно через защитную стену, отгораживающую от конкуренции. Не важно - разность сфер деятельности, ситуация или расклад сил в офисе. С евреями ещё смешнее. Еврей - прежде всего еврей, то есть человек определенных возможностей и прав растопырить пальцы иначе, чем русский. Даже для слесаря-водопроводчика еврей прежде всего еврей, а не интеллигент. На любого, кто смотрит на еврея как на интеллигента, смотрят как на идиота или впаривателя. То есть, еврей может быть культурным или не культурным, хорошим или плохим, но только не интеллигентом. Это столь же верно, как то, что, когда Явлинский рвался за голосами электората, паростые рабочие мне объясняли, что он - плохой человек. То есть для большинства народа интеллигент - свой обыватель, грызущийся со своими в борьбе за кусок хлеба, а еврей - чужак. С этими народными представлениями можно было бы спорить лет 15 назад, а сейчас поздно и глупо. Короче, пусть СПС хоронит своих СПСовцев. Пожалуй, в окончательном формировании этих представлений можно видеть главный итог деятельности правительства за последние 15 лет.
сова

С чего начинается Родина? Старый рассказ

Потом я стал писать иначе и, считаю, намного лучше.. Но скоты часто вдохновляют
          
                                        С чего начинается Родина?


Дом роскошным фасадом возвышался над оживленной улицей; большой, сталинский дом, построенный без современной, типовой пошлости, основательно, из кирпича и камня, покрытый граненной облицовкой. Новые здания, прикрывшие примитивность каркаса бетонных балок листиками стали и стекла, рядом с ним выглядели бы жалко, как подростки-акселераты. Но до этих домов еще идти было квартала два, и улица выглядела монументально. Столь же значительно смотрелась и подворотня, высотой в пару этажей, построенная в виде арки. Казалось, если взять гигантскую пилу, вырезать подворотню, украсить верх скульптурой и подарить ее провинциальному городку в качестве триумфальной арки, ее поставят на центральной площади, обнесут металлической цепью, зажгут рядом вечный огонь, и будет ходить через арку местное начальство по торжественным дням, а обделенные дарами соседи начнут посылать на площадь экскурсии из школьников, загруженных в большие автобусы и поющих песни по дороге. За аркой начиналась другая жизнь. Стояли бетонный цековские дома желтовато розоватого цвета. Дворики кишели иномарками, ракушками и железными баками для отбросов, задняя часть большого дома выглядела менее импозантно и плоско, скромные двери подъездов выстроились в ряд, а дорожка к подъездам почти прижалась к стене, освобождая проезд для машин.

В самом углу здания находился нужный мне подъезд. На металлической двери висел щиток с кнопками. Полагалось нажать код, который я, как правило, успешно забывал и, чтобы не мучить память, стучал в полуподвальное окно рядом с дверью. После стука шторы на окне приоткрывались, затем за дверью раздавались шаги, дверь открывалась, и я спешил вниз, в полуподвал. В полуподвале размещалась небольшая квартирка с прихожей и двумя комнатами. В одной из комнат работала редакция газеты «Русский человек», официально спонсировавшаяся фондом «Русский проект», которую в свою очередь спонсировала организация «Русский фонд», основанная людьми, не привыкшими долго ломать голову над изощренными названиями и поисками редких прилагательных. Руководил газетой молодой, интеллигентный человек, занимавшийся газетой в свободное от научной работы время. Впрочем, за все время сотрудничества я так и не сумел понять, когда он занимается наукой и работает в газете, и когда он занимается газетой и подрабатывает наукой. Александр Поповских очень быстро освоился со своими обязанностями, успевал за дня три утрясти материал, расположив его в самом приглядном виде по страницам издания, отредактировать, снабдить иллюстрациями, подзаголовками, сдать в типографию и отдать свежие номера на распространение. Я сказал, что Александр Поповских руководил газетой. Это ошибка, точнее удобное представление, которое предпочитали разделять авторы и сам Александр, чтобы не мучить себя вопросами субординации внутри газеты. Официально газету возглавлял господин Мыхтин, мужчина лет пятидесяти, ходивший в идеальном костюме с жилеткой, радушно здоровавшийся со всеми входящими и приглашавший всех к беседе за круглым столом.

Стол в редакции представлял главную достопримечательность. Большой, круглый, покрытый скромной скатертью, наводящий на мысли о традициях московского чаепития, он так и располагал к беседам о нашей жизни, политических сплетнях, вопросах истории и философии. Часто на столе стоял электрический чайник, в углу на тумбочке блестели беленькие, простенькие чашки, лежала пачка сахару и пачка чая в пакетиках. Питье чая, беседы с единомышленниками и определение основной линии текущего момента занимало господина Мыхтина больше всего. До компьютера и набора статей он предпочитал не опускаться. Было в формальном главном редакторе газеты нечто солидное, притягивающее взгляд, начиная от располневшей с возрастом фигуры, старомодного, качественного костюма и кончая лицом умного, русского профессора, словно сошедшего с экрана фильма семидесятых годов про жизнь размеренную и интеллектуальную в славную дореволюционную эпоху. Во всевозможных обсуждениях и дискуссиях принимали участие все, включая Сашу Поповских, вынужденного ради общего дела вставать, протискиваться между столом с компьютером и стеной, вылезать через проход, отделявший его рабочее место от центра комнаты с круглым столом, и присоединяться к группе посетителей.

«Мы – Рим, ждущий прихода варваров», - сегодня вещал Мыхтин, сложив руки на животе и расслабившись, - «Садись, Алексей. Мы как раз говорили про перспективы. Лично я никаких перспектив не вижу. Деградация молодежи нарастает быстрее, чем она успевает осознать свои проблемы и свою национальную идентификацию. Один процесс опережает другой».

Я сел и оглянулся. Все молчали, я успел к самому концу дискуссии. Обычно в комнате собиралось человек пять-шесть активистов. Раз в месяц сходилось до десяти человек – коллегиальное руководство газеты. Они определяли материалы ближайшего номера и политическую линию. В такие дни я предпочитал стыдливо не появляться. Я был человеком маленьким, получавшим удовольствие от своей мелкой роли, да и неловко появляться в такие дни. Газета с настырным упорством печатала мои статьи из номера в номер и, казалось, печатала бы еще активней, но тогда газету пришлось бы считать моим почти авторским изданием. Являться на заседания и отстаивать свои вещи было просто неприлично, авторскую позицию могли бы принять за желание отодвинуть остальных куда-то в сторону. Нет, меня откровенно устраивала некоторая дистанция. Большинство активистов писали редко, но метко, указывая читателям путь вперед, выдавая на-гора руководящие инструкции, призывы к единству, идеи организации масс и способы духовного сопротивления разлагающему влиянию современного общества и его продажного руководства. Насчет сомнительной пользы подобного увлечения у меня и еще трех-четырех авторов, предпочитавших не лезть в духовные лидеры, было особое мнение, но благоосмотрительность заставляла помалкивать.

Сегодня господин Мыхтин несколько перебрал в жажде дискуссии. Никто из присутствующих в светлое будущее России особо не верил, в искусственном поддержании оптимизма не нуждался, но избыточный реализм как-то не соответствовал целям издания. Я посмотрел на собравшихся и задумался. Признать бесполезность работы иногда полезно. Трезвость – не трагедия, деньги за работу получал только Поповских, да и то из фонда, который пополнялся исключительно его собственными взносами, остальные действовали исключительно на энтузиазме в свободное от заработков время. С другой стороны, во мне проснулось чувство уязвленного честолюбия. Бесплатно переживать за страну дело грешное, но и бесплатный пессимизм далек от святости.

«Представим развитие современных тенденций в сегодняшней экстраполяции – вы верны. Но есть нелинейные процессы. Возможен резкий скачок сознания», - возразил я и задумался. Лично у меня была теория, что глубина кризиса таилась в характере женской эмансипации, навязанной вполне конкретными брутальными и патологически агрессивными и подленькими мужчинами разных национальностей. В итоге вместо свободы русские женщины получили право ломать психику своим детям и буквально размазывать русских мужчин по стенке. И, если женщины перестанут держать детей и мужей возле подола, рассчитывая на возможность втихую пережить трудности за счет чужого мужества, в России кончится время дешевого эгоизма и мелкой подлости. Мозги у народа сами прочистятся. Но с такой теорией на страницы даже самого экстравагантного издания лучше не соваться. Каждый мало-мальски крутой мужичок примет теорию в полном изложении на личный счет.

«И где вы видите точку изменения общественного сознания? Сейчас 2002-ой год, еще лет пять, и молодежь окончательно деградирует. Ее количество слишком мало. Выживших, трезвых, не подсевших на наркотики не хватит». – Мыхтин рассуждал спокойно и обстоятельно.

«А нравственные ценности? А чувство самосохранения?», - я уже не возражал Мыхтину, а уточнял его представления. Как опоздавший я имел право переспросить и выслушать.

Мыхтин поправил галстук на животе, задумчиво потер пару раз ладони и спокойно по-профессорски начал объяснять и закончил вполне убедительно:

«У идущего к гибели Рима чувство самосохранения начисто отсутствует. Никакой герой эту сточную яму не спасет. История уже поставила эксперимент. Ауэций, единственный решительный полководец в Риме, спас его от нашествия гуннов, дав бой вместе с германцами на Каталаунских полях, так его убили патриции через несколько дней, после возвращения с триумфом домой. В таких обществах каждый интриган считает вправе занять место героя. Посмотрите вокруг, у людей осталось только чувство личного самосохранения, общество обречено».

«Из инстинкта личного самосохранения способно появится чувство общего единства».

«Никогда, разложение есть разложение. В Риме все отлично понимали степень падения, но поделать с собой и с соседом ничего не могли».

Спорить я с ним не стал. Сейчас Мыхтин был намного ближе к истине, чем когда до и после этого вечера любил повторять, что Древняя Русь при язычниках три раза гибла и три раза возрождалась из пела. И потом, Мыхтин меня устраивал. Он почти не мешал Александру Поповских работать и со временем согласился ограничивать количество программных документов, напоминавших выжимки из речей Подберезкина и Говорухина. Единственно, что меня раздражало – вечное шушуканье с избранными о контактах с влиятельными людьми, деньгах, участии в политических партиях и еще какой-то ерунде. Кроме меня еще только человека три могли нормально писать. Шагни мы в сторону, и Мыхтин остался бы без газеты и материалов.

После дискуссии Александр Поповских отозвал меня к компьютеру заняться статьями. Когда, буквально через пять минут, я поднял глаза, обстановка за круглым столом уже изменилась. Знакомые ребята ушли, Мыхтин успел заварить себе чай и пил, а у стола гордо стоял господин Шавельев. Одного взгляда на Антона Шавельева достаточно, чтобы сказать – се человек! Лет тридцати пяти, подтянутый, энергичный, красивый красотой провинциального любовника, он чем-то напоминал господина Бабурина. Карие глаза, правильные черты лица, темные брови, изящная бородка, такого хоть сейчас на сцену или в рекламный ролик быстрорастворимого супчика. Подозреваю, что, глядя на Шавельева, дамочки за сорок просто млели. При всей мягкой нежности самовлюбленной улыбки и чувству понимания собственной значимости, излучаемой равномерно, по всему периметру, Антон Шавельев был крепок, занимался каратэ и отлично сочетал занятие этим безбожным видом спорта с верой в пользу христианства и государственности. Рядом с Шавельевым скромно стоял парень лет двадцати пяти, сутуловатый, в очках, с бледным лицом и среднего роста. Шавельев равнодушно поздоровался со мной и продолжил разговор с Мыхтиным:

«Гермачкова видел?»

«Он занят, наверху еще не определились», - Мыхтин посмотрел, встал, и оба вышли в соседнюю комнату пошушукаться.

Лично меня эти шушуканья временами раздражали. Вечное стремление Мыхтина держать свои связи в секрете, боязнь прямого контакта авторов со спонсорами назойливо напоминали о невидимом делении коллектива на избранных и общую массу. Утешала возможность в любой момент выйти из игры и оставить издание с носом.

Поповских познакомил меня с парнем. Его звали Вадим Романовский. Парню явно хотелось поговорит:

«Дискутировали».

«Да, как обычно. Обсуждали яму, в которой сидим. Вы пишете?».

«Пока нет. Но взгляды разделяю, пора возрождать традиционные ценности, христианство, веру в страну».

Я чуть напрягся. Почему-то именно любители христианских ценностей в нашем коллективе претендовали на роль духовных лидеров. Минут тридцать мы говорили о какой-то ерунде. Мыхтин и Шавельев уже успели пошушукаться и уйти. Наконец, утомившись, я решил перейти к делу:

«В какой сборник Шавельев предлагал мне неделю назад статью написать?»

«Он регулярно, раз в полгода издает сборник «Русская рассовая мысль и мировая цивилизация».

От названия меня немного покоробило. Название явно не соответствовало официальной позиции Шавельева. Я тогда еще не знал, что Шавельев имел связи с одним деятелем, имевшим начальный капиталец на издание сборников. Скандально претензионное название приносило хороший доход. С авторами Шавельев и не думал расплачиваться. Волновало меня другое – высокомерие Шавельева, с которым он показывал мне свое интеллектуальное превосходство. Если он такой умный, то зачем ему нужен незначительный автор, вроде меня? Думать, однако, времени не было. Поповский уже закончил работу и торопился домой. Мы оделись и вышли, оставив Поповского закрывать квартиру. По дороге Вадим спокойным, лидерским тоном объяснил мне ситуацию:

«Тебе Шавельев дал поручение. Значит надо выполнять. Не волнуйся, формально сборник будет готов к февралю, реально последние материалы подоспеют к марту. Успеешь. И не беспокойся за название, тему можешь выбрать любую».

Действительно, был ноябрь, написать страниц двадцать текста я успевал. Неприятно резануло стремление Вадима претендовать на лидерство и уверенность, что Шавельев имеет право мной командовать. Утешала свобода выбора темы, копаться в дебрях русского расизма не хотелось.

Мы уже подходили к метро, когда впереди, в метрах двадцати от нас вспыхнула драка. Недавний снегопад в Москве сменила оттепель, ноги скользили по ледяной корке, но у дороги лежали сугробы мокрого снега. Через впадину между двумя сугробами лезли двое пьяных мужиков лет сорока. Один, шатаясь и качая руками, почти преодолел мокрый снег, следом пытался пройти второй и занес ногу, пытаясь попасть в след товарища. Неожиданно к проходу свернули двое мелких парней, бритых наголову, один что-то сказал пьяному. Мужик сделал шажок вперед от сугроба и ответил. Бритоголовый немедленно резким ударом сшиб мужика на землю. Хорошо сшиб, почти профессионально, и зачем-то не остановился. В самих движениях молодого парня лет двадцати было неприятное, взрывное и безжалостное. Приблизительно так бьют каратисты по воздуху, пытаясь вкладывать в движения вибрацию всего тела от бедер через плечи в кулак. Затем парень подскочил к мужику и ударил его ногой по голове. Мужик с трудом успел поднять руку и почти защитился. От движения ноги мне стало не по себе – парень бил насквозь, так бьют, пытаясь пробить блок, стараясь сломать кости, порвать связки или убить на месте. Парень буквально весь ушел в этот удар, мужичонка и руку успел подставить исключительно из-за того, что такое движение заметнее быстрого выброса ноги. Мимо спокойно шли люди, спеша домой после рабочего дня и стараясь не поскользнуться. Не дожидаясь второго удара ногой, я крикнул нагловатым тоном взрослого мужчины, пытающегося остановить драку на школьном дворе:

«Эй, хватит!»

Парень остановил занесенную ногу и пошел на меня. Маленькая, крепкая фигура в курточке двигалась четким, уверенным шагом, а над ней возвышались бритоголовый череп и шизоидное, искаженное ненавистью лицо. Каждые секунды три парень кричал, симулируя безумство бешенства:

«Тебе чего надо?»

В такие моменты успеваешь подумать о многом. Парень психовал с явным удовольствием, рассчитывая придать себе резкость и решительность. На что он способен, я уже видел. Объяснять парню, что, собственно говоря, если он уже не бьет лежачего ногой по голове, то и мне от него на данный момент ничего не надо, бесполезно. На Вадима я надеяться не собирался, и молча, потихоньку отступал, пытаясь найти самую удобную позицию. Парней было двое, его приятель следовал сзади шагах в пяти. Я хотел угадать, с какой стороны он будет заходить, но парень сзади четко выдерживал дистанцию и не подавался в какую-либо сторону. Неожиданно я понял, что отступать дальше опасно. Парень слишком быстро приближался. Пытаясь сохранить дистанцию, мне придется ускорится, и я стану слишком неустойчив на корке льда. Черт бы побрал этот московский ледок, меня же сшибут, если я попытаюсь держаться на дистанции. Оставалось притормозить, впрочем я и так отступал медленно, пытаясь сквозь больной от вечной работы за столом позвоночник постоянно чувствовать правую ногу и способность жестко толкнуть свой корпус. Так, еще один его шаг и надо двинуться сантиметров на двадцать вперед. Этого хватит для маленького разгона, ноги он не успеет пустить в ход. Придется сделать двойку, левой – правой, а дальше по ситуации, смотря, как он блок поставит. Роста во мне хватало, право первого удара рукой останется за мной. Можно позволить ему и правую руку схватить, тогда от левого бокового парень не отвертится. Эх, если бы не лед, дал бы я ему слегка левой ногой по коленке, но нельзя. Нельзя и пытаться от него оторваться, падать – так вместе, хоть зубами рвать. Не знаю, на что среагировал парень. По-моему, я готовился почти незаметно, даже не стал снимать очки и поднимать загодя руки. Еще раз злобно проорав: «Чего тебе надо!», он резко свернул в сторону и пошел дальше. Драка отменялась.

Я осмотрелся и увидел Вадима. Он стоял, обернувшись к проезжей части улицы, и разглядывал дома на противоположной стороне.

«Чего это они?» - спросил он меня.

«Ты не видел?»

«Нет», - искренне и спокойно ответил Вадим.

Проходя мимо сугробов, я посмотрел на мужиков. Один еще не успел подняться, и его товарищ, перебравшийся через сугроб, пытался уцепиться за его пальто и помочь встать. Он посмотрел на меня глаза в глаза, и я поразился его взгляду – не благодарности, не осуждения, тупой, животный взгляд, и ничего больше. Я отвел глаза и пошел в метро.

Вадима я больше не видел, статью Шавельеву не написал, разузнал побольше про сборник и решил не обогащать его своим трудом. Да и газета скоро прекратила существование. Финансирование кончилось, организовывать и вкалывать над созданием сети продаж Шавельев и Мыхтин не собирались. Энтузиастов делать за них эту работу не нашлось. Я сам был в их числе. Ну, зачем мне слава распространителя, если надо мной столько старших товарищей? Зато шушуканья и тайные беседы имели свой эффект. Кандидатуру Шавельева утвердили в кремлевской администрации, и Рогозин включил его в список «Родины». Шавельев заседает в Думе, Мыхтин получил статус единственного оплачиваемого его помощника. Шавельев получает свою тысячу долларов, Мыхтин – семьсот. Оба счастливы. Получил ли Вадим статус добровольного помощника депутата и корочку, мне неизвестно. Бритоголовых ребят я часто вижу на улицах, но ни до, ни после такого придурка (тьфу, тьфу, тьфу) не встречал. В любом случае Родина у нас на всех раньше была одна, зато теперь у кого их много, у кого меньше, наступило время разнообразия и свободы выбора.

Примечания: Гермачков - условное обозначение работника ФСБ, ныне благоденствующего известный сайт АПН. Шавельев - условное обозначение довольно известного своей спортивной формой мелкого политика. Романовский - условное обозначение реального парня, готового стать наихристианейшим духовником любому олуху. Мыхтин - духовный помощник Шавельева, автор известной идеи, что истинный политик обязан ненавидеть народ во имя блага народа. С этой идеей Шавельев и Мыхтин старались обльстить кремлевское руководство, забыв, что, если не думать о благе народа, вопрос об обязательной ненависте к лохам становится чем-то вроде обычного, благого пожелания. Поповских - лох с дипломом МГУ. "Я" - еще больший лох с дипломом МГУ.