September 8th, 2009

сова

Почему от меня литераторы шарахаются

Итак, зафрендила меня одна ЖЖ-истка. Не буду упоминать её ника. Она - писательница. В ЖЖ рассказы. Сейчас она их для меня срочно прикрыла. Но всё равно не буду называть рассказа. Он старый, читался для издателей журнала Посев. Журнал, если кто не помнит, выходил в Германии в 80-х и начале 90-х годов. Вот в начале 90-х - точнее, в 92--94 гг. рассказ был написан. Итак, некой старухе не спится в коммуналке. Она богата, почему, неясно, но богата - у неё мешок денег. Рядом мобильник. Она боится и ждет расселения - её дом собираются снести и построить банк. Она вечно крестится. Она ждет выгодной компенсации в виде хорошей комнаты чуть-ли не в центре. Ехать к родственникам - владельцам пятикомнатной квартиры в новостройке, получившим её недавно, она не желает. Старуха - очень плохой человек. Раньше при Сталине она доносила на соседей. Это единственный намек на наличие у неё мешка денег. Вы ещё не вздрогнули? Вот и я тоже. Старуха возвращается из комнаты соседки в свою и застает родственника за кражей её денег. Родственник бьет её по голове и убивает. Мораль понятна - яблоко от яблони недалеко падает. Жила подлая стукачка, как сыр в масле каталась, но возмездие её настигло. Ну, что ж, не возражают против идеи и стиля рассказа. Отличный слог. Да кто я в сравненье с ней! Червяк, ничтожество и журналам типа Посев в принципе не нужен.

Однако меня насторожили мелкие недочеты. Можно ли было в сталинское время нажить мешок денег на стукачестве на рядовых соседей по комуналке, благополучно пережить хрущевскую денежную реформу, павловскую инфляцию, инфляцию времен раннего Ельцина и дожить до начала строительства новых банков? Правильно, околонаучная фантастика, за донос на соседей не платили, сталинские накопления убила хрущевская реформа, а на момент хрущевской реформы старушке уже было под шестьдесят, короче, даже работой в пивном ларьке она не могла накопить огромные тыщи. Не тот возраст. А уж про инфляцию при Ельцине и говорить нечего. Убить старушку за обесценившиеся бумажки, а сперва подарить ей мобильник? Ой, блин, странная логика. А пятикомнатная квартира её детей в новостройке? Это же особая планировка! Ради таких квартир сносили стенку и объединяли квартиру по особому разрешению. Ну, понимаю, трехкомнатная для немцев звучит не особо. Моление старушки перед иконами явно не подправимо. Её повышенная религиозность - главный элемент описания, но ясно, что подобный человек в СССР мог процветать только на низших уровнях торговой сети. Выше требовался партбилет. То есть, или религиозность, или денежный мешок.

Естественно, всё это я не сказал, просто отметил наличие противоречий. После чего рассказ закрыли на замок, прислали протестующий ответ и лишили возможности ответить. Но негодование, право же, беспочвенно. Обычный читатель такого анализа не проведет, но на мешок денег в условиях ельцинской инфляции прореагирует. Он инстинктивно отреагирует на ненормальность, когда говорят про мешок денег, а не объясняют, как старушка их заработала или своровала, и вместо этого подсовывают воспиминания, как старушка доносила на соседей. Наконец, истовая религиозность как попытка замолить грехи за неправедно нажитое состояние - просто калька с романов 19-го века. Читатель будет неудоуменно хлопать глазами. Но это - сейчас. Зато в году этак 94-ом мы все помнили сроки инфляцию, сроки начала строительства банков, как нас не расселяли в центре, а гнали на окраину. Короче, именно тогда рассказ выглядел как абсолютная лажа для русского читателя и ехавших на ПМЖ в Германию. И, конечно, крайне популярный в то время Вишневский с его юмористическим стихотворением про дурака, плетущего вздор про мнимое богатство - а свой мобильник я забыл в метро! Одно воспоминание о нем должно было полностью убить весь рассказ в глазах обывателяй, даже, если ему было страшно узнать цену на мобильники и стоимость разговоров. Вывод - писательница сознательно врала именно для немцев.

Но, зачем на меня обижаться? Ведь в либеральной среде не принято объяснять ошибки. Они только на вид такие дружные, а на деле очень не хотят, чтобы сосед понял свои ляпы и добился успеха. Они-то как раз потому и делают ляпы, что друг другу не помогают, хороших редакторов уволили, сами уселись на их места, публикуют себя и жизни радуются. Я-то на их фоне благодетель. Я - горький, но я - лекарство, они - сладкие, но ядовитые. Тем более, кто я в сравненье с ней как писатель и конкурент? Да, никто, ноль без палочки. Осеняю себя крестом, раскачиваюсь в мольбе о пощаде как свеча на ветру, слагаю руки как истый буддист. Я - никто. Я всего лишь был редактором художественной и научной литературы и выработал дурные, редакторские рефлексы, отвратительные как слюноотделение собачек Павлова. Ну, простите меня, пожалуйста!